Солнце нежно прикасается к щекам…

Ветерок мягко и осторожно играет в волосах…

Травка весело щекотит босые ноги…

Смех… Такой знакомый, заставляющий сердце бешено биться… Два голоса затейливо переплетаются и звучат лучше любой музыки…

Она оборачивается. Медленно, опасаясь разрушить эту иллюзию…

И тихий стон вырывается из приоткрытых губ…

Мама… Мамочка…

- Лик’йон, детка, иди к нам, - словно звенят колокольчики…

Папа…

- Ну же, малыш, - он протягивает к ней руку, такую большую, со шрамом через всю ладонь. От нее веет теплом. Как всегда…

Она поднимает глаза. И натыкается на остекленевший взгляд. По их вискам течет кровь…

Кровь. Везде кровь. Липкая, гадкая. Скользящая по щекам, чавкающая под телом. Кровь вперемешку с грязью, дымом, огнем.

И болью. Болью, льющей через край. Болью с силой бьющей по вискам. Болью всех, сосредоточившейся на ней одной.

Ее рука нащупала чью-то когда-то мягкую ладонь, превратившуюся в кровавое месиво.

Большие голубые глаза смотрят в ее, утонувшие в страхе остаться одной. В них – пустота, черная бездна удивления и непонимания. А по щекам неслышно ползут росинки слез, подобно маленьким ручейкам смывая грязь и кровь.

Лик’йон, девочка моя…

Мысль ускользает от нее. Она теряет ее и не может простить себе этого.

Ей больно, ей плохо, ей страшно… Потому что никого нет рядом. Потому что все исчезли. Потому что всё исчезло…

Свет. Свет в глаза. Приподняты веки. Роса на ресницах. Слезы на щеках. Не высохшие после кошмара…

Свет из окна. Луч луны проскочил в темноту. Упала звезда…

Слезы высохли. Пустота испарилась. Заполнилась кошмаром. Выученным наизусть. Сотканным из Ужаса и Страха. И еще – Прошлого. Навсегда ушедшего. Навсегда потерянного. Возвращающегося лишь в снах.

К утру все пройдет. Все. Кроме памяти.

Люди. Много людей.

Кто-то снует туда и сюда. Кто-то смеется. Все приветствуют друг друга. Пожимают руки. Целуют воздух около ушей. Прижимаются слюнявым ртом к протянутым ручкам.

Она отвернулась к окну. Ей было противно.

Снаружи шумели деревья. По небу летели редкие белые облака вперемешку с черными тучами. Белое вперемешку с черным…

По озеру около сада пробежала волна. Волна-Предупреждение. Волна-Беспокойство. Беспокойство…

Она обернулась. Почувствовала чей-то взгляд. Взгляд внимательных изучающих глаз.

«Черных глаз… Откуда я это знаю?.. Странные печальные глаза… Чьи?.. Не видящие ничего вокруг… Что со мной?!»

Она вынырнула из своего забытья. На секунду шум зала оглушил ее.

- Менестрель, Менестрель! – защебетал кто-то рядом. – Сыграй нам!

- Да, - ее голос, но совсем чужой.

Люди расступаются. Она идет. Да, идет… Куда?.. Ах да к своей лютне, чтобы играть… Чужие руки на струнах. Нет, не чужие, ее… Зачем?.. Надо играть.

«Взгляд, опять этот взгляд. Черные глаза… Испытующие, изучающие… Но не враждебные. Нет-нет, они бархатные… Что же это со мной, что?.. Надо играть… Когда?.. Что?.. Сейчас… Не знаю… Так душно… Наверное, началась гроза… Будет дождь… Мягкий, нежный… Как хочется заснуть… Навеки… Я так устала… Как же душно… Надо идти. Мне надо выйти к озеру. Там ответ. Надо идти… Убрать руки от лютни… Идти… Надо идти… Узнать… Понять…»

Она покинула зал под удивленные взгляды приглашенных.

Лик’йон медленно скользила по берегу озера. Что-то тревожило девушку, что-то снедало ее изнутри: задумчиво вглядывалась она в зеленую крону старого дуба, с тоской останавливала взгляд на синем бархате неба, а потом замирала и молча смотрела на какую-нибудь травинку – а может пыталась заглянуть дальше, в глубь земли?

А между тем природа заволновалась, задула в сотни рогов, зовя ветры, завертела водовороты на успокоившемся было озере, согнала стаи ворон с веток деревьев, дабы те, закружив по небу, звали, звали во все голоса молнию, гром, беду...

Лик’йон остановилась у камышей, глядя в черную пропасть озера, словно не замечаю перемен, не замечая беды, о которой ей нашептывало все вокруг. Что-то витало в воздухе, и девушка, казалось, подслушавшая что-то, заставившее ее вздрогнуть, почувствовала это и встрепенулась, оглянулась, словно ища причину, пока ее взгляд не натолкнулся на черное зеркало озера. Что она увидела там, что открылось ей? Но она мягко, нежно коснулась струн лютни и тихо, неуверенно заиграла. Что было в этой мелодии: может, исповеди, а может, плаче? Грустная сказка, горечь и слезы…

Что-то хотела сказать лютня, что-то хотела сказать Менестрель, но голос сломался, как тоненькая веточка, порвалась струна – и нет уже слов, нет звуков, лишь пустота вокруг…

А потом возникло что-то. Наверное, звук. Тихий и бесцветный, но пробивающийся сквозь заслон мыслей и образов, уничтожающий их и рождающий вокруг себя вакуум тьмы и ничего. Пустого ничего.

Бедная маленькая эльфка. Ты совсем одна. Где твои папа и мама? Их нет. И они не вернуться никогда. Почему они так поступили с тобой? Почему? Бессонными ночами ты задавала себе этот вопрос, задавала его небу, молила ответить солнце и луну… Ты не добилась результата… Хочешь, я помогу тебе. Я открою тебе тайну. Подведу к щелке, в которой ты увидишь ответ. Ты хочешь этого? Хочешь? Тогда пой, пой, разорви нити, связывающие меня.

Пой…

Ветер наотмашь хлестнул ее по лицу, но она не почувствовала ничего. Она невидящими глазами смотрела в озеро и немыми пальцами водила по струнам, которые дрожали от ее прикосновений, словно не решаясь: ответить или нет, поверить или нет…

И раздался звон. А потом голос – сильный, мощный – ударил в запертые ворота, и те покачнулись под его раскатами.

Пой. Пой, обиженное дитя!

Озеро волнуется, жадно бросается на берег, беснуется, чувствуя мощь неведомой силы.

Пой. Пой! Пой!!!

В щепки разлетается Дверь В Ночь. Лопаются цепи. Рвутся натянутые до боли струны. Разбивается на тысячи осколков голос. Менестрель упала на колени, с ужасом взирая безумными глазами на покрытые кровью руки. Ее кровью.

И последняя мысль в затухающем сознании просила, взывала к Той, Что Ворвалась. И Она ответила, возможно, в последний раз.

Я – здесь. Я – Тьма. И ты теперь – часть Меня.

Далеко раскинулись леса Севера. Стары и необьятны дубы, стройны клены и ясени.

Широки золотые поля Севера. Каждый год одаривают они людей богатым урожаем.

Но мало кто заглядывает в суровые и нелюдимые земли Севера. Все знают тут друг друга в лицо. И настороже встречают чужих люди Севера…

Кто это идет по дороге к деревне? Да это же Корик, лесоруб здешний…

А что это за женщина с ватагой малышей? Да это же Корина, знахарка соседская, за травами пришла...

А это что за дева в пыльном дорожном плаще, с лютне за плечами?

Чужая она. Сторонись ее. Вдруг со злобой пришла она. Запри окна, женщина. Достань меч, мужчина. На Юге Зло бушует, авось оно и к нам придет…

Ан нет… Дева Менестрель оказалась. То-то девки да малышня заныли, закопошились: «Спой, Менестрель, нам о странах чужих, диковинных, о воинах храбрых, о девах прекрасных, о чародейках добрых да о ведьмах злых, Тьмы прислужницах».

А поет-то два чисто да складно.

Об эльфах поет, о существах сказочных, народе дивном. Кто их помнит да знает…

О любви поет дева. И слезы наворачиваются на глаза девок…

О битвах героических поет дева. И загораются огнем глаза парней деревенских…

О Смерти поет дева. Будто знает ее. Будто виделись не раз и не два…

Хороша дева, пригожа. Как лань легкая, как березка стройная. Глаза, как два озера зимних. Голосок, словно ручеек лесной журчит.

Да грустны песни девы. Страшны песни ее…

Уходит дева на утро следующее. Только солнце выглянет из-за леса, туман еще не спадет, а она уже убегает.

От чего бежишь, дева? Не скажет. Лишь взглянет глазами своими, зимним льдом подернутыми, и пойдет дальше в туман…

Доброго пути тебе, Менестрель… Да хранят тебя боги наши, коль сама себя не сбережешь…

Лик’йон лежала около догорающего костра и смотрела в звездное небо. Рядом, за обрывом шумело море. Волны жадно кидались на камень, веками обгладывая его.

Внутри Менестреля все горело. Казалось, там открылась кровоточащая рана, загноившаяся и причиняющая злую боль. Рана, которая была Тьмой; Тьмой, от которой эльфка убегала. Убегала от того, что несла она…

Дева горько смотрела в темное небо, на равнодушные звезды…

Я хочу плакать,

Я хочу крикнуть,

Я хочу прыгнуть

В воду с обрыва.

Там, в глубине

Не увижу я ничего

Ни тебя, ни себя.

Там не будет никого. А в следующей жизни я обо всем забуду. Потому что меня уже не будет. Но если я встречу тебя, я умру опять. Опять я прыгну в воду с обрыва. Потому что ты разрушаешь всю мою жизнь, ты не отпускаешь от себя. Как вампир, вгрызаешься в плоть, вытягивая кровь и жизнь. А взамен достаются страдания и боль. Боль, когда стоишь на краю и не можешь прыгнуть. Когда внизу вода, темная, как твои глаза. И кажется, что утонешь не в воде, а опять в тебе.

Сердце жмет холодная рука. И падаешь… Но не в воду. А на землю. Твердую и неприступную. Внутри все скручивается, и ты дергаешься, дергаешься в судорогах, а в висках громыхает кровь, а глаза тонут в слезах…

И выгибаешься, раскрыв рот в беззвучном крике. А потом лежишь, свернувшись клубочком. Лишь тихо вздрагивая. И глаза уже не плачут. Потому что нет слез и сил. Нет ничего и никого. Только Тьма внутри. Земля холодная и твердая. Небо мягкое и нежное…

Быть может, там и правда лучше? Лучше… Когда-нибудь об этом узнаешь…

Быть может, сейчас?..

Шаг. Всего лишь шаг. И все кончится. Кончится боль, кончится страх. Шаг. Всего лишь один шаг…

Из уголка ее зажмуренных глаз выкатилась слеза и медленно скатилась по щеке…

«Где вы?» Куда вы все исчезли?»

Страшно. Очень страшно. Ведь в комнате темно. Темно, потому что кто-то выключил свет. И когда она очнулась, все было во мраке. Все. И он в том числе. А она одна, она маленькая девочка, которая боится темноты, которая боится страшных сказок и гоблинов. Страх овладел ею, и она не в силах даже открыть рот, крикнуть, позвать на помощь. И по ее щекам текут слезы, горькие слезы ребенка.

Она с ужасом таращится на свои игрушки, уставившиеся мертвыми глазами в темноте, смотрит на темное окно, за которым горит яркое око луны, от которого никуда не убежать, никуда не деться…

«Тогда они обещали никуда не уходить… А я всегда им верила. Но они обманули меня! В который раз обманули!..»

Она вскрикнула и открыла глаза. Сердце бешено колотилось и никак не хотело успокаиваться. Лик'йон прикрыла веки и провела занемевшими пальцами по лицу. Волосы прилипли к потному лбу, рубашка мокрым покрывалом охватывала тело.

Успокоившись, она открыла глаза.

Море за обрывом тихо шептало; листья деревьев вторили кузнечикам, затаившимся в кустах. Все было спокойно. Лишь мысли эльфки не хотели утихнуть. Они бились в висках, покалывали кончики пальцев, давили в горле…

Лик’йон обхватила колени руками и, прижав подбородок к груди, крепко зажмурилась.

Здесь не было людей. Лишь звери и другие странные существа…

Здесь не было зеленых деревьев. Лишь черные стволы с шипами…

Здесь не было солнца. Лишь серое небо и длинные вереницы черных туч…

Она молча брела по желтой траве, не оглядываясь и не смотря по сторонам. Всё было всё равно. Всё…

Пока из леса не показались эльфы. Эльфы…

Слезы тугим комком застряли в ее горле, едва она увидела их. И ей все труднее и труднее было дышать.

Потому что ее народ был чужим. Потому что в самой сердцевине их черных глаз была частичка Тьмы. Потому что бóльшая часть этой Тьмы сидела в самой глубине, в самом сердце их душ…

Она не хотела верить. Не хотела верить своим безумным глазам. Ведь она знала правду. Знала и не хотела помнить ее. Потому что правда – осколок разбитого зеркала. Потому что правда ранит и эта рана не заживет никогда…

А потом весь мир завертелся, и земля прижалась к ее щеке.

Над ней было небо, под ней была трава, а внутри нее была пустота…

И так хотелось закрыть глаза, так хотелось уснуть. Навсегда.

Здравствуй. Мы наконец-то встретились. Я… я, можно сказать, ждала тебя. Почему? Не знаю. Да и зачем это тебе? Ведь мы здесь для тебя. Что это означает? Не знаю. Просто я это чувствую… Нет, не понимаю. Скажи мне, о чем ты думаешь. Что наболело в твоей душе. Скажи, не бойся. Здесь только я и ты. Никто кроме нас не узнает.

Хочу покоя. Хочу тишины в душе. Хочу, чтобы все, что происходит в моем сердце, прошло. Иногда внутри так плохо, так грустно и тоскливо, что хочется смерти. И тогда сразу одергиваешь себя: «Что это? Какая смерть? Как ты сможешь смотреть в глаза другим? Что ты скажешь им в свое оправдание?»

А внутри все равно так тоскливо, что хочется смерти. Чтобы превозмочь боль. Освободиться от всего: от дома, от страха. Как было бы хорошо просто покончить с этим раз и навсегда. Но есть другие. Всегда есть другие. Всегда есть кто-то, с кем надо считаться. Зачем они, другие? Всегда кто-то есть на твоем пути. Везде, где ты есть. Почему? Почему человек должен считаться с другими? Они же не считаются с тобой, они не чувствуют боли, которую чувствуешь ты, которую невыносимо переносить. Почему надо считаться с другими? Почему никто не считается со мной?

Потому что никто не видит. Потому что никто не понимает. Не понимает боли. Боли, которую чувствуешь ты. Кому ты открылась, кому показала свою рану? Ты прячешь ее ото всех. А боль такая разная…

Боль…

А что такое боль? Отзыв на внешнее действие? Или нечто неизвестное, чего нельзя сказать словами?

Боль… Даже боль бывает разной.

Боль от удара. Удара внешнего или удара внутреннего. Когда тебе хочется выть, рвать, бить посуду или забиться в уголок и плакать. Закрыть лицо руками, запереться, замкнуться.

Боль…

Когда кто-то берет холодной рукой в тиски твое сердце, сжимает, рвет на части, а потом бросает на растерзание пустоте.

Боль…

Которая убивает все внутри, забирает все и не дает ничего взамен…

Говорят, душевную боль не сравнить с физической. А какая – сильнее? Физическая боль проходит, оставив, быть может, лишь малую царапину. А душевная? Оставит она навсегда ужасающий рубец, уродующий разум и коверкающий жизнь?

Или она исчезнет, подобно туману поутру, не оставив следа, испарится, как сон, который хочется забыть?

Можем ли мы судить о боли не поняв ее, не испытав на себе? Почему же тогда все пытаются пролезть тебе в душу, покопаться в твоем разуме, чтобы потом вытащить занозу из уже мертвого тела? Правы ли они?

Нет. Наверное, нет.

Все было бы верно, если бы не одно «но». Они хотят узнать твою боль, проникнуть в нее, чтобы помочь. Да, ужасно, когда лезут тебе в душу, чуть ли не разрезают ее на кусочки, ища причину. Но потом это принесет облегчение. Хотя… Не все переживают эту… этот, скажем, процесс… Далеко не все…

Говори.

Крик в пустоту. Рядом нет никого, кто бы помог, кто бы взял за руку и увел отсюда. Отовсюду черное, душное, которое давит на уши так, что, кажется, лопнут барабанные перепонки. И хочется свернуться в комочек, закрыть лицо и исчезнуть, отказаться от Тьмы. Раньше я не видела Свет, не замечала его. Пока она не попала сюда, во Тьму, где нет ничего, где больно и страшно. И вокруг темнота, темнота, темнота!.. Тьма, как бессловесный зверь, наступает, наступает, и ничего не остановит ее. И тогда пытаешься отречься от Тьмы, но она не пускает, она впивается своими острыми когтями в твою плоть и вгрызается клыками в шею, высасывая кровь, отравляя ее, а когда вырываешься, из ран течет, хлещет кровь, но не алая и теплая, а черная, слизкая и липкая, вперемешку с ядовитым гноем… И ты кричишь, кричишь в пустоту…

И просыпаешься от собственного крика. Вокруг темнота. Но не та. Ведь это не Тьма. Это мрак. Мрак – не Тьма…

Твой выбор. Ты поплатилась за страх. За неправильный выбор. Зло неясно. Ты знаешь, что есть Зло? В чем оно? В Свете? Во Тьме? Мраке? Я не знаю. Быть может, никто не знает. Зло может быть везде. Оно есть везде. Собственно, что есть Добро без Зла?

Говори.

А слезы все текут из глаз. Просто не хотят останавливаться. Текут и текут. По щекам – кап-кап. По рукам – кап-кап. По сердцу – кап-кап…

Как дождь стучат в душу. «Открой, - просят меня. – Открой – кап-кап! Пусти нас внутрь. Ведь ты хочешь этого. Мы затопим тебя всю. Открой – кап-кап…»

А я уже не замечаю их. Я привыкла. Ведь я исчезла. Та оболочка, что охраняет мою душу, которая не дает мне вырваться, - всего лишь решетка на окне. Она не может приказать мне. Наоборот, она защищает меня от всего внешнего, всего, что осталось снаружи. Мне уже ничего там не нужно. Ведь там не осталось ничего, что нравилось мне. Ради чего я жила. Что я любила. И лишь эта оболочка не дает воспарить в небеса, прыгнуть в море, исчезнуть, раствориться в воде, воздухе, уйти от этого мира, поменять его на другой, на мир стихий, мир огня и воды, мир неба и земли… Мир, где я буду с теми, кого люблю…

А слезы все текут из глаз. Они – то единственное, что возвращает в реальность, что будоражит душу, что не дает покоя. Слезы не задушить. Они сами задушат сомнениями, угрызениями, фактами, долгом…

Разум бессилен, сердце безумно. Где найти ответы на все вопросы? На все мысли, кружащие во мне? В жизни? В смерти? Где ложь? Где правда? Кому можно довериться? Тут так легко запутаться. А я одна, одна во всем свете. Что мне делать?

Быть может, вытрешь слезы? И ничто больше не будет удерживать тебя. Почему не остановишь их? Чтобы жить? Не верю. Ты искала лазейку из своей «тюрьмы», из оболочки, как ты называешь ее. Ты не хотела жить. А из-за чего? Из-за непонимания. Ты не понимала боли. Не понимала Тьмы, которая причинила тебе эту боль. Почему она обманула тебя? Потому что она – Тьма. Ложь, несбывшиеся мечты – ее сущность. Что такое Тьма в их сердцах, в их глазах, в тебе? Тьма, как и Зло, неясна, различна. В тебе она – боль, гниющая рана. Но, может, ты просто не понимала ее? Не пыталась понять?

Ты искала ответ на свой вопрос. «Почему они оставили меня, почему?». Ведь это – твой вопрос? Но все это так зыбко, здесь так легко заблудиться. Ты сама понимаешь.

И тебя не стало. Ты нашла выход из своей «тюрьмы». Но все-таки заплутала между Тьмой и Мраком, правдой и истиной, ложью и лестью. Заплутала на грани жизни и смерти. Ты дурочка. Не обижайся. Ты все перепутала, все перемешала и вошла в озеро, чтобы поймать звезды. И после этого ты не дурочка?

Молчишь? Ну что ж, молчи. Я сказала правду. Во всяком случае то, что я считаю правдой.

Ты ошиблась. Горько ошиблась. Это перевернуло все с ног на голову – или с головы на ноги, кто знает?

Мне больше нечего сказать тебе. Вижу, тебе тоже. Ну что же, значит пора прощаться. Надеюсь, ты задумаешься над моими словами. У тебя будет много времени на размышление, бесконечно много.

Прощай.

Над ней было небо.

Под ней была трава.

А в небе была Она. В белом платье и венке из черных маков на белых волосах. Ее васильковые глаза смотрели на эльфку.

- Здравствуй, - прошептала Лик’йон. – Ты пришла за мной?

Смерть кивнула, и бледная улыбка коснулась ее губ.

- Ты всю жизнь была за моей спиной. Всю мою жизнь. Настигала и отставала. Почему я никогда не видела тебя?

- Ты никогда не оглядывалась, - прошелестели васильковые глаза.

- А сейчас оглянулась?

- Нет. Просто ты, наконец, остановилась, и я догнала тебя.

- Да… Скажи мне, как… как это будет?

- Я возьму тебя за руку, и мы войдем в туман Озера.

- А потом?

- Потом не будет ничего.

- Совсем ничего?

- Да. Лишь ты и свобода.

- Да… Наверное… Наверное, пора?

- Да, пора.

Она взяла ее за руку, и они шагнули в туман Озера. Мокрый и мягкий.